Арина Степанова

---

23 апреля, 2026

Представленный материал имеет цель ознакомить кураторов, искусствоведов и широкую аудиторию с творчеством М. А. Хажомия (творческий псевдоним Ксоойзелу). Автор настоящего текста обладает академическим музыкальным образованием, в рамках которого на протяжении всего периода обучения систематически изучаются история мировой культуры, история и теория изобразительного искусства, а также практикуется написание эссе и аналитических работ. В силу этого данное мнение является осведомлённым и по своему характеру приближается к искусствоведческой экспертизе. Я полагаю, что Михаил Хажомия — одна из значимых фигур современного искусства, и постараюсь это аргументировать. В данной рецензии я попытаюсь приблизиться к содержанию его стиля, опираясь как на высказывания самого автора, так и на непосредственное впечатление от встречи с его работами. Поскольку личность художника ещё нуждается в представлении, начну с основного. Михаил Хажомия — художник, занимающийся рисунком, музыкант‑интерпретатор, основатель и участник Свободной мастерской пианистов, а также составитель и участник концептуальной выставки «Неопознанные импульсы» (Выставочные залы Москвы, 2026), прошедшей с участием А. В. Флоренского, Ивана Стана (член Союза художников России) и других авторов. Он публиковался в британском журнале Visual Art Journal (2026), на официальном ресурсе галереи «Арт Ниша» (2026), в ряде российских художественных сообществ с многотысячной аудиторией. Михаил весьма актуален и привлекает внимание профессионалов. Художник Юрий Блонский — резидент галереи Art Online 24, участник выставок в «Эрарте», ЦСИ Винзавод и на других площадках — неоднократно высоко оценивал его работы, отмечая, что «работы выделяются, имеют свой стиль, и есть куда развивать». В апреле 2026 года Блонский сделал сторис с работой Михаила (период июля 2021 года), написав: «Даже точно не могу сказать, чем меня цепляют его работы. Но точно цепляют. Наверное, они похожи на неясные образы подсознания». Сотрудник ММОМА, историк искусства, куратор, преподаватель, координатор образовательных программ Школы «Свободные мастерские» Люся Янгирова в личной переписке была лаконична: «Отличная графика, пограничная с иллюстрацией». Однако творчество Хажомия не ограничивается музыкой и изобразительным искусством: он работает также в философской и литературной областях. При этом разные сферы не смешиваются — каждая являет собой самодостаточный «лик» одного творца. Псевдоним «Ксоойзелу» — не настоящая фамилия, а псевдоним, образованный от имени Дельсерии Ксоойзелу, героини‑инопланетянки, появившейся на одном из ранних рисунков автора. Это имя Михаил использовал для публикации в британском журнале и на других ресурсах. Среди любимых музеев Михаила Александровича — Новая Третьяковка и ЦСИ «Винзавод». Он интересуется трактатами Малевича, которые читает исходя из собственного понимания; временные инсталляции ММОМА оставили тёплый след в его восприятии, а посещение выставки Дали в Манеже (2020) стало для него важной вехой. Всё это свидетельствует о разноплановости автора. Однако меня интересует именно Хажомия‑художник, поэтому я намерена сосредоточиться на его творческом пути и основных мировоззренческих установках.

I. Проблема восприятия: зритель и художник

Начнём с того, что публика нередко демонстрирует инертную реакцию на подлинное содержание экспонатов. В современной культуре, как и в прежние эпохи, распространено убеждение, что искусство возникает в момент встречи деятельности художника с восприятием зрителя. Для многих — и обывателей, и профессионалов — произведение становится прежде всего собственным отражением, источником субъективных удовольствий и ассоциаций, но не областью, требующей внимания к авторским интенциям. Вероятно, по‑настоящему проникается искусством Михаила тот, кто готов выйти за границы собственного мира и встретиться с тем, что ему не принадлежит и не сводится к его опыту. Интерпретация и пропускание через себя неизбежны, но в случае с Хажомия мы сталкиваемся с ситуацией иного порядка: его путь не вписывается в готовые категории и требует совершенно иного способа восприятия. Моя задача здесь — не столько дать оценку, сколько прояснить подлинное значение его творчества, высветить ту сущность, которая для зрителя может остаться скрытой. Даже поверхностный просмотр позволяет заметить необычные образы, но, чтобы понять, чем является искусство Михаила Александровича, стоит сначала сказать о том, чем оно не является. Михаил отмечал, что сознание зрителя периодически воспринимает необычное искусство как «шизофрению»: это архетип восприятия, в который впадает человек, когда не имеет возможности проникнуть в содержание. В итоге, например, ар‑брют (жанр, относящийся к людям с психиатрическим опытом) и произведения высокой оригинальности оказываются в одной категории: одна и та же стена непонимания встаёт в обоих случаях. В рисунках Хажомия напрасно искать пресловутую красоту, насыщенность цветов, проработанную светотень, умиротворяющие деревья и домики. Его произведения не имеют общего с принципами постмодернизма, концептуализма, эстетикой авангарда или наивным искусством, потому что художника не занимают ни осовремененные жанры прошлого, ни жанры прошлых эпох в чистом виде. «Индивидуальный путь» Хажомия означает формирование иной, обособленной основы искусства, взаимодействующей с совсем другими изобразительными категориями. Стиль Михаила заключает в себе новые сути и эстетические явления, существующие на ином уровне, чем будничные, поверхностные понимания. Также нельзя не отметить образность рисунков разных периодов, многие из которых имеют что‑то вроде сюжетного наполнения, действия и эмоциональные содержания: образы во многом новые в плане своих концепций и внешних данных. В произведениях воплощается необычное образное воображение, особое сенсорное чувствование, не встречавшиеся ранее природы, эстетические «антуражи» и «эффекты». В этом и заключается главная сложность для зрителя — как профессионала, так и обывателя: мы привыкли оценивать искусство через известные нам категории, тогда как здесь категории приходится открывать для себя заново.

II. Взгляд на сюрреализм, постмодернизм и натурализм

Чтобы понять основы творческого пути, полезно проанализировать отношение Хажомия к сюрреализму — направлению, с которым его работы 2019 года иногда пытаются сблизить по субъективным ассоциациям. В каталоге выставки «Неопознанные импульсы» (галерея «Парк», 01.03.2026) он пишет о сюрреализме достаточно критично, возражая против утверждений его приверженцев о творчестве «из подсознания». Сам Михаил видит в сюрреализме лишь примеры обыденной фантазии и использование известных алгоритмов создания образов, приёмов, встречающихся во все времена, особенно в Средневековье и Северном Возрождении. Это, по его мнению, поверхностная перестановка и бездумное смешение существующих предметов в надежде на любопытный результат, а также создание бессодержательных абсурдных композиций без внутреннего ориентира, без конкретного чувствования, которое диктовало бы процесс. Упоминая Пауля Клее, он замечает, что Клее создаёт свой стиль из прикладных явлений, перекрестий линий и подобных элементов, но Михаил не считает такой подход убедительным. Это важное свидетельство, которое даёт понять, что графику Хажомия нельзя считать ни случайными сочетаниями, ни поверхностно возникшим стилем из доступных средств. Кроме того, он критически высказывается о Пикассо за кубы и другие фигуры: Михаилу Александровичу никогда не казались необычными подобного типа алгоритмы, в том числе когда тела людей и животных выстраиваются из сторонних элементов. В этом нет принципиально нового изобретения, и оно не является чем‑то существенным в плане воображения, даже если позиционируется как новое искусство для современников. Хажомия дистанцируется и от абстракционизма как от вида живописи, в котором, по его внутреннему ощущению, отсутствует необходимое напряжение художественного дара. Для него произведение, претендующее на статус искусства, должно нести в себе след ценного творчества, ту особую художественность, которую невозможно отнести к простой комбинаторике пятен, линий или случайных сцеплений. Абстрактная композиция, какой бы визуально эффектной ни казалась для многих зрителей, в его восприятии остаётся скорее формальным упражнением, нежели событием искусства. Там, где зритель готов увидеть прорыв, Хажомия различает лишь игру пустых средств без содержания, в которой отсутствует ценное ядро, нечто объективное, например гипотетические образы и концепции, обладающие конкретной внешностью и новой сущностью, воссозданной каким‑то прозренческим талантом художника. Несмотря на такое мнение, Михаил высоко ценит исторический вклад кубизма, абстракционизма, других направлений и жанров, поскольку представители современного искусства показали обывательской публике, что на картине могут существовать категории выше, чем натурализм: например, мышление о движениях треугольников у Кандинского куда более художественно по решению, чем копирование реальности, и незауряднее по подходу. О натурализме он говорит: «Техника нужна для определённой цели; только тогда это приобретает ценность и значение, когда техника, ремесло по‑настоящему необходимы для ценной сути, а не являются основной и обязательной формой изображения». В этом, вероятно, ключ к пониманию того, почему работы Хажомия требуют от зрителя иного восприятия, нежели привычное, отталкивающееся от критерия реалистичности. Также в своей книге (черновики и чистовик ещё не изданной книги «Искусство, мистика и замкнутая эстетика» были предоставлены автором) Хажомия пишет, что постмодернизм — это сильная потребность в новом искусстве, чьи эксперименты, поиски так и не дошли до ожидаемого итога. Он приводит примеры: «Художник Сирага подвешивался на верёвке над холстом, расположенным на полу, чтобы скользить ногами и создавать картины. Были и другие художники, которые придумывали механические приспособления, как, например, Жэн Тэнгли и его машины для рисования, автоматически создававшие нечто несущественное, хотя в этом есть какой‑то интересный опыт, потенциал, как и в случае с серийной техникой Шёнберга. Всё это не вызывает впечатления, не соответствует представлению о ценном. Результат будто идёт по касательной, процесс не попадает в цель; это эксперимент с неудавшейся попыткой найти по‑настоящему новое и гениальное в обстановке, когда не знаешь, как действовать и что на самом деле создать, что вызывает некоторое разочарование». И правда: когда мы задаёмся вопросом «что же такое создать?», мы часто не знаем, что делать, особенно если речь идёт о чём‑то действительно новом. Этот процесс нередко превращается в перерабатывание уже существующего. Иногда мы даже не отдаём себе отчёта, когда изображаем что‑то, что уже было прежде, то есть при воспроизводстве знакомых очертаний. Но если быть честнее перед собой, то мы останавливаемся перед пустым листом бумаги, не в силах преодолеть немую границу, если хотим сделать что‑то большее. Творчество Хажомия реализует пространство и возможности, лежащие именно за этой плотной гранью. Он не перебирает известное, но работает в индивидуальной области, где явления возникают из иного, ещё неизвестного для других источника. Михаил Александрович обращает внимание на ощущение, возникающее при просмотре подлинно ценного творчества: кажется, что художник создаёт нечто, не соответствующее обыденной реальности и культуре, нечто, имеющее отношение к особому индивидуальному воображению и несущее содержания, вышедшие из обособленного гения конкретного автора. Этому определению, по мнению Хажомия, соответствуют художники Х. Р. Гигер и З. Бексинский; их он считает настоящими гениями за всю глобальную историю искусства, причём не только изобразительного. По его мнению, искусство во многих своих проявлениях находится в запустении, обыденности и приземлённости восприятия. У сюрреалистов царит абсурдность, компоновка несвязанных предметов, отсутствие самородной, однородной и гениальной новой сущности, а также повторяющиеся примитивные методы от художника к художнику, вроде «всадника без головы», что свидетельствует об отсутствии незаурядного и редкого воображения. Хажомия не считает Бексинского и Гигера сюрреалистами, хотя их часто относят к этому направлению. Можно согласиться, что Гигер — фантастический реализм, а Бексинский, как пишет эксперт Веслав Банах, «никогда не был сюрреалистом». Однако зрительские проекции и стремление облегчить восприятие через опору на известное делают своё дело, закрепляя эти ярлыки в мейнстриме. В статье о Бексинском Михаил пишет: «Достоинства его совершенно не в технике и разнообразии красок, что может нравиться обывателю и что есть у множества других художников. Цвет у Бексинского — это вообще другая тема, которая не соответствует определениям и восприятиям обыденного художества… Думаю, что Бексинский — истинное понятие высшего и глобального по значимости творца для объективности и существующей реальности, которая хранит в себе опыт всего, что было создано в мире». Хажомия также рассматривает искусство в отрыве от базовых академических критериев анализа, считая их формальными и не имеющими отношения к понятию таланта художника. Важно уточнить, что Михаил Александрович мыслит в другой системе координат, где игнорируются вопросы ярких и тусклых красок, гармоничности расположения элементов, уравновешенности композиции и ритма. Творчество Хажомия независимо от какого‑либо другого влияния по своему генезису. Бексинский и Гигер создали художественные и образные основы, которые Михаил считает очень высокими по ценности, но он идёт ещё дальше в собственном искусстве. Например, Бексинский создал уникальный мистический мир в своём «фантастическом периоде», но повторять или имитировать такие типы миров, создавая родственные типажи, Михаил Александрович считает объективно бессмысленным, потому что в этом будет обитать сущность, уже созданная Бексинским. Кроме того, Хажомия понимал, что образы, которые он изображает, можно было бы сделать с позиции реалистичности выполнения, более техничными, но ему это не нужно, в этом нет необходимости: его творчество ведётся в ином направлении, тогда как Бексинский стремился «фотографировать сны», а Гигер хотел придать выразительный эффект своим образам. Различные образы и явления возникают по‑разному, однако я хочу подробнее остановиться на тех процессах, которые, кстати, отмечал сам художник: речь идёт о моментах, когда некоторые изобразительности и эстетические эффекты могут видеться автору прямо на пустом листе, ещё до начала работы, либо проявляться уже в контексте готового рисунка, существуя частью произведения. Некоторые из них обладают специфической «динамикой»: явления «оживают», «мандражируют» с особым, удивительным эффектом. Какие‑то конкретные образы, целостные структурности, эстетические природы могут появляться перед глазами самостоятельно, как полноценные визуальные фрагментарности. Иногда возникают подсознательные, без предпосылок, «подсказки», независимые от художника «дорисовывания», появляющиеся в глазах, которые соответствуют стилистике некой целостно существующей, но неизвестной творческой реальности, обитающей внутри автора. Эта реальность постепенно задаёт тенденции, формирует выразительные качества определённого периода, когда даёт художнику возможность обнаружить собственные проявления. Конечно, многие описанные нюансы зависят от того, о каком конкретном периоде творчества мы говорим, потому что у каждого из них свои подробности. Подробности творческого процесса не являются основной ценностью его произведений. Настоящая ценность — это сами явления, эстетические и художественные содержания, которые находятся в рисунках и подробно излагаются в экспликациях.

III. Формат и нюансы творчества

Стиль Хажомия определяется тем, что он творит. Всё его творчество исходит из иного, собственного по сущности источника, подсознательно‑специфического, на природном уровне не связанного с культурным мейнстримом. У Михаила Александровича воплощается независимое воображение, особое сенсорное чувствование, не встречавшиеся ранее природы, не свойственные стандартному представлению о художнике и привычным для художественной деятельности понятиям. В основном Хажомия использует ручку, но она лишь удобный инструмент для изображения сутей, не имеющих прямого отношения к обыденным изобразительным свойствам чернил. В практике Хажомия ручка приобретает другие эстетические нюансы и свойства. Он не пишет маслом и почти не использует формат больше 21×30 см, потому что пока не нашёл этим средствам применения в контексте своего творческого пути, хотя в будущем подход может измениться. Белая бумага, иногда клетчатая — вероятно, потому что не всегда под рукой оказывается чистый лист, — становится пространством для проявления природ, изначально неизвестных даже самому художнику, которые саморождаются в нём и становятся доступными, а дело художника — вести стиль, двигать творчество. Казалось бы, это первое, что приходит в голову, когда думаешь о современности и новом искусстве, но куда двигаться после квадратов и других фигур? Куда двигаться после постмодернизма? Это глухой порог, за которым неизвестность. Михаил показывает явления, не принадлежащие какому‑либо направлению: они индивидуальны по характеру, но глобальны по сущности. Он создаёт искусство после абстракций и других постмодернистских жанров, поражающее инородностью своих «субстанций», специфичностью и отсутствием фиксации в культурном опыте. Многие рисунки Хажомия созданы как бы среди пустоты: в контексте восприятия нет ориентиров, будто совершенно не существует окружающего фона искусства. Также он излагает мысль, что теперь будущее искусства, как и сущность его творчества, в первую очередь в особом индивидуальном чувствовании и взгляде художника, находящемся где‑то далеко от материальных и зримых обстоятельств окружающего нас мира, который в своих художественных явлениях проходит даже дальше тех особых дорог, созданных Бексинским и Гигером. Среди рисунков есть какое‑то количество на клетчатой бумаге, что Михаил комментирует в каталоге так: «…Какая разница, на чём изображено, если изображено ценное явление особого стиля. В принципе, клетчатая бумага очень привычна нам. Я её совсем не замечаю, когда смотрю на изображение, но есть такие рисунки, которые только на чисто белой бумаге — по некоторым причинам. Нельзя не замечать реальность, которая нас окружает: мировое современное искусство давно отринуло многие формальности, отвечающие поверхностным официозным потребностям, в которых нет ни смысла, ни искусства». Он замечает, что «это связано со стремлением к естественности и пониманием, что на чём бы ни было изображено произведение и каким бы оно ни было, оно может иметь ценность. Вспоминаются многие художники постмодернизма, в том числе Сай Твомбли со своими спиралями и абстракциями, сочетающими непосредственные начертания и вещи будто с бытового листа, — всё это непосредственность и свобода в форме выражения. Ещё можно вспомнить Йозефа Бойса, который рисовал на картонном конверте, или сделанные на газетах рисунки Пикассо, которые также выставляются в музеях…».

IV. Роль экспликаций и влияние музыки на процесс

С осени 2020 года творчество Хажомия меняется. Автор описывает это так: «Само по себе претерпело изменения мышление», — намекая, что процесс в некоторой степени независим от него. Сама живая сущность, находящаяся в подсознании, или иррациональное метафизическое поле жизненного пути, окружающее его подобно погоде, создаёт тенденции в творчестве; то есть переход к следующему периоду реализуется не только сознанием, но в большей степени подсознанием, которое и составляет авторский лик. В работах впервые возникают особые явления и ощущения иного типа, неочевидные для зрителя значения, специфические природы и новые эстетические «антуражи». Со временем автор понял, что всё это не всегда понятно при просмотре, хотя ему казалось, что достоинства произведений распознаваемы для каждого. Михаил также заметил, что содержания и особые ощущения, заключённые в рисунках прежних периодов, имеют свойство забываться, но особенно тогда, когда творчество переходит к новому этапу, где уже действует иное сознание, несущее другие явления и восприятие. Тогда предыдущие работы словно утрачивают свою сущность. Именно поэтому он стремится снабжать рисунки подробными экспликациями, а иногда примечания пишет прямо на рисунках. В экспликациях не реализуется псевдомудрствование и лишняя философия — мы имеем дело с описаниями объективных вещей, которые есть возможность изучать. Можно сказать, что Михаил как субъект — это главный свидетель живого проявления собственного творчества. Произведения лучше понимаются вместе с авторскими описательными текстами, которые проясняют, как выглядит и чем является изображённое, какими проявлениями заполнен белый фон листа. Вернёмся к ранним периодам. Некоторые зрители ассоциируют их с сюрреализмом, но Хажомия называл свои образы 2019 года «просто фантастическими образностями», созданными из общего ощущения, что в пространстве существует множество непроявленных вещей, явлений и образов, не имеющих отношения ни к быту окружающего мира, ни к пресной обыденности привычного искусства, ни к повторению существующего опыта. Для Михаила нет ограничений в искусстве. Он цитирует Оскара Уайльда: «Нет книг нравственных или безнравственных. Книги бывают лишь хорошо или дурно написаны, больше ничего». На мой взгляд, это верно: искусство может быть плохим или высоким, а моральные и социальные предписания иногда не дают свободы для проявления особого по качеству образа. Михаил говорит: «Человеческое тело, физиологические проявления, секс, гениталии — это естество, всегда бывшее с человеком. Игнорировать эти вещи или не терпеть, мне кажется, неправильно. Совершенно естественно относиться ко всему этому со спокойствием и ощущением каждодневного естества». В рисунках разных периодов появляются духи, мистицизм, магия, но без прямого вдохновения от каких‑то книг и других источников. В декабре 2020 — январе 2021 года для автора иначе звучит термин, как он сам говорит, «эзотеричность». Слово «эзотерика» обретает иной, независимый колорит: оно отсылает к отстранённо существующему мистическому миру, где находится по‑настоящему свободная мистика. Автор творит из собственного ощущения магического и мистического, а также на основе понимания, что мистика на самом деле не имеет никакого отношения к человеческому миру, его быту и воззрениям, являясь совершенно другой и обособленной областью. Под «слишком человеческим взглядом» Хажомия подразумевает привычку воспринимать мистику через призму морали, приземлённого быта и антропоморфных ожиданий. Это взгляд, который ищет в мистическом пространстве житейские ориентиры: награду и наказание, борьбу добра со злом, высший смысл, приятный человеку, или ужас, измеряемый человеческими страхами. Такой подход неизбежно упрощает и искажает восприятие, навешивая на сверхъестественное ярлыки «светлого» или «тёмного», «греховного» или «возвышенного». Хажомия, напротив, изображает мистику как нечто самодостаточное, не нуждающееся в оправдании или истолковании через человеческие ценности, и обнажает совершенно другие по роду значения. Мистический мир — это пространство, где процессы идут по своим собственным закономерностям, не заботясь о том, кажутся ли они человеку добрыми или злыми, логичными или абсурдными. Искусству Хажомия свойственны и другие проявления: это новые биологические природы и телесности, не имеющие отношения к прототипам из окружающей реальности (периоды осени 2021 — весны 2022 года), а также «галлюциногенные эффекты», не связанные с типичным пониманием галлюцинаций при изменённых состояниях сознания, но связанные с особым ощущением и восприятием. Кроме того, существует некоторое «свечение» листа, яркий белый свет пространства, который обволакивает своим свечением образы 2020 года, но с совсем иным ощущением и способом проецирования выступает в периоде весны 2021 года. Михаил Александрович использует термин «психоделическое» по отношению к явлениям рисунков осени и зимы 2020–2021 годов, но вкладывает в него иное качественное значение. В более поздних периодах «психоделические» и «галлюциногенные эффекты» тоже встречаются, но относятся уже к другой категории и иному полюсу. Михаил отмечал, что агрессивные мистические образности, которые иногда можно заметить в его произведениях, часто изображались, что интересно, под меланхолическую музыку или с романтическим настроем. В любом случае — под музыку эмоциональную. Хажомия вдохновляла (зимой 2020–2021) песня Poison Элиса Купера, 3‑я часть кантаты Танеева «Иоанн Дамаскин», Мэнсон — Half‑Way and One Step Forward, «Альянс» — «На заре», основная тема Шнитке из фильма «Повесть о неизвестном актёре», Bark at the Moon Оззи Осборна, позже Bitter Sweet Symphony The Verve, Marry Me Ханса Циммера, A Forest Vacuum Karma, In This Shirt The Irrepressibles и другие треки, живые, трогательные или привлекающие своей ритмической активностью и атмосферой. Разные произведения связаны с разными рисунками, и многие работы будут полноценно поняты в своей эмоциональной и образной стороне только благодаря нужной музыке, вспомогательным экспликациям. Примером такого глубинного взаимодействия музыки и образа может служить рисунок, созданный в декабре 2020 года под впечатлением от 3‑й части кантаты Танеева «Иоанн Дамаскин». Наш мир характерен сухостью и жёсткостью бытия, установленной судьбы, которая уничтожает последнее, отбирает дорогое, является безмерно жестокой по отношению к гипотетическому субъекту. При этом судьба и мир не имеют Создателя, существуя полноценной и самостоятельной сутью. Михаил изображал час апокалипсиса: на землю вылезают трансцендентные чудовища, скрывавшиеся до этого момента, которые несут в себе глубинную боль, травмированность от самой сущности земного мира. Болезненная и мрачная сущность мира изуродовала, ввела в безумие и вечную боль, изменив природу тех существ; то есть эти чудовища во многом уязвимые и восприимчивые, а не являются катализатором апокалипсиса или средством устрашения. В рисунке запечатлено нуминозное ощущение, которое срывает все покровы, — исступлённая правда и душевная боль, признание трагичности общего бытия и личной судьбы, выражающаяся в травмированности чудовищ и конце всего. Здесь уже нет ни земного мира, ни людей, лишь бескрайнее пространство облаков и медленно движущееся вперёд по ровной глади, как если бы по воде, необычное видение креста, имеющее исток со стороны зари «солнца». Светило еле проецирует свет среди густой облачности, создавая возле себя наиболее освещённое место. Этот крест — не религиозный символ и не связан с концепциями искупления или наказания, а воплощает образ нейтрального, но подлинного итога, справедливое подведение итогов над злой сущностью мира после апокалиптических разрушений. Крест у Михаила в периоде 2020 года — это иногда собственный знак, имеющий отношение к душевному облегчению и личной надежде, неожиданной и необходимой помощи, которая не зависит от веры и других причин. Это символ, связанный с некой доброй силой, которая заботится об одном человеке, будучи всегда на его стороне и действуя только по милости. При этом сама эта добрая сила не является могущественной в мире, не имеет возможности полностью уберечь субъекта от боли и вероломных вторгающихся влияний жизни. В общем, метод созерцания заключается в том, чтобы слушать и сочетать звучание с тем, что вы видите перед собой, попробовать почувствовать нечто в общем пересечении. Благодаря музыке можно увидеть «душу» рисунков. В плейлисте выставки «Неопознанные импульсы» были песни со словами и весьма энергичная музыка, что нетипично для стандартной экспозиции. Михаил замечает в предварительной лекции: «На мой взгляд, изобразительное искусство по сути и не статичное искусство на самом деле, потому что восприятие изобразительного искусства — это активный процесс; он и есть динамика. При просмотре картины мы бегаем глазами, воспринимая то один, то другой элемент, каждый раз испытывая какие‑то ощущения, которые активно сменяют друг друга; таким образом происходит постепенное раскрытие произведения для зрителя». Поэтому Хажомия не видит причин, чтобы музыка на выставке обязательно была умиротворяющего характера. По задумке, многие эмоциональные треки были нужны, чтобы настроить на определённое восприятие, вызвать ассоциацию с рисунками и их драматургией, а, сочетаясь с описаниями, наконец, явить для зрителя настоящее ощущение и содержание, заложенное в произведение.

V. Заключение

Итак, подводя итоги, наверное, стоит еще сказать, что некоторые произведения, в том числе цифровые, могут быть сложны для восприятия, показаться непосвященному зрителю непривычными и отталкивающими. Отдельные образы в рисунках способны вызвать ощущение странности или даже безумия, но это лишь проекции зрителя, аффекты, не являющиеся целью художника. Хажомия вкладывал в работы конкретные содержания, и именно в этом, по его убеждению, заключается их главная ценность. Задача зрителя проникнуться и изучить эту «вселенную».